Не забывайте свои вещи.

Нескончаемый день. Пальба, взрывы, снепы, дезы, факсы, слухи, взорвали, захватили, заложники, минометный огонь и тд и тп. Драматические события, происходившие около нашего дома, не произвели ровно никакого впечатления на рабочих, продолжавших флегматично красить фасад здания белой краской, которая из-за ливня сразу же потемнела. Дом, надеявшийся помолодеть, постарел еще больше. Лица серые, напряженные. Ледяной ветер. Дребезжат стекла, гаснет свет, все пищит, интернет рушится. В какой-то момент было ощущение, что захватили уже все, что можно и вот будто бы уже ничего в городе толком и не осталось, что еще можно захватить. Из-за перестрелки ничего не слышно. Звонят сразу все телефоны (у меня шесть). "Can't hear you! Bloody gunfire! Speak up, for god's sake!" Взрывы разные, можно с сознанием дела произносить: "Ah that was a rocket attack, wasn't it?" Резкие и дробные (rocket attack), низкие, похожие на гром (suicide bombers). Совершенно некстати и действительно началась гроза. Перестрелки тоже разные. Ленивые, с длинными интервалами. Интенсивные, с ядовитым свистом. Я проснулась задолго до атаки, в половину шестого. Было уже почти светло. Что меня разбудило, не знаю. Прочла утренние газеты. Вышла на крыльцо, чтобы пересечь газон и налить на кухне кофе. Прислушалась. Все замерло. "Did you just hear that?"

Задача искусства заставить человека понять, что он может стать лучше и что он должен стать лучше. По идее должно возникнуть острое, почти трагическое понимание тщетности своей жизни в ее пустой и незавершенной форме. Лишенный возможности всегда творить добро, человек начинает суетиться, вертеться вокруг своей оси, но в конце концов понимает, что и это тщетно. В жизни сплошные разочарования, думает человек. Спасает от этого неприятного ощущения только полное погружение в повседневность. Есть народы, которым не нужно искусство, народы, которые рождают музыку исключительно с утилитарной точки зрения (свадьба, похороны, нужно что-то спеть, прочесть). Эти народы имеют свою логику добра и зла, а также довольно размытые и противоречивые понятия о справедливости (в книге написано "не убий", ну и да ладно). В них отсутствует стремление творить добро или хотя бы пассивно сопротивляться насилию. Они погрязли в бесконечном цикле войны и мести. В этом постоянстве есть свой смысл. Человек находит смысл в любом постоянстве. Если нет сомнения, то нет и раскаяния.

В полночь, закончив работу (на сцене, как и вчера: Карзай, скрестив руки на груди, исподлобья и молча смотрит, как Абдулла, облаченный в полосатый костюм а ля "Бунин на юге Франции, 1928", произносит очередную пламенную речь), нашла в старой коробке на втором этаже сборник фон Караяна (Berliner Philharmoniker), драгоценная и неожиданная находка, учитывая обстоятельства. Сборник записан полностью в миноре (почему так получилось и что произошло в жизни составителя, когда он записывал пластинку в Гамбурге в 1984 году, непонятно). Открывается он adagio Альбинони в соль-миноре - простое, почти шахматное решение. Трудно поверить, что эта мальерианская трагедия (со своей жизнеутверждающей неаполитанской подоплекой, когда в окружении великолепной архитектуры, например, на фоне Palazzo Barbarigo, совершаются невероятные события) была написана примерно за 80 лет до Французской революции. Слушал ли ее Малер? Что он думал? Между adagio Альбинони и adagietto Малера (5 симф) есть какая-то связь, но если у Альбинони все-таки есть надежда на то, что трагедия сменится полосой безудержного веселья, то у Малера есть только безысходность и полный крах человека перед неспособностью понять, что с ним происходит.

Пора отсюда уезжать.

Не писала, потому что не было времени, что, конечно, не оправдание.

Пять дней пост-выборного дурдома, когда нет информации, а есть только вихрь слухов и предположений. "When unsure, just write 'diplomats said'," - сказал один умник. Звонят телефоны, приходят стопками факсы, еле ворочается интернет, гаснет свет, пищат ю-пи-эски, рабочие в афганских балахонах с замотанными лицами одновременно красят стены в нашей редакции, и работать приходится из-под огромных пластиковых листов. Кому пришла в голову белить стены именно в этот период, не знаю. Весь стол заляпан белой краской. Только что рабочий присел около факса и закурил. Я уговариваю себя, что меня это не беспокоит.

Ночью - землетрясение. После полуночи мой железный домик стал качаться, мягко и ненавязчиво, и сквозь сон я решила, что его кто-то снаружи трясет. Даже представила себе группу людей, толкающих домик на раз-два-три. После недели непрерывного маразма так хотелось спать, что я подумала: ну и пускай трясут, мне не жалко, и продолжила спать. Тряска однако тут резко усилилась, и наконец-то долбануло уже серьзено. Я проснулась и вышла посмотреть, что творится с миром. Резкий, ледяной воздух, тонкая луна на фоне мутного неба, и ни единого звука. Эпицентр в Бадахшане, а может и в Пакистане, никто не знает. Если и есть разрушения, то в отдаленных горых районах, откуда информация будет идти несколько дней. "Ну что, поехали в Файзабад?" - хитро подмигнул мне телевизионщик.

Удивительно, что это не произошло раньше. Не отравление, а что-то вялотекущее. Пью чай, имею лицо зеленого цвета. Результаты выборов - в любой момент и в любой форме. Каждый день - нон-стоп.

---

Разговор в баре.

- Как мне все надоело! Эти конвои, военные.
- Хватит жаловаться. Что они тебе сделали?
- Мне - ничего! Но что они сделали со страной? Восемь лет прошло. Стало только хуже.
- А на самом деле что хуже? Разве страна в состоянии войны? Скажи, что хуже. Вот назови.
- Ну, все хуже. А это что, не война, по-твоему?
- Эх (отмахивается). Повстанцы, голодранцы. Подкладывают бомбы, отстреливаются. Это не война! Вот уж я бывал на разных войнах! В открытый бой эти не выходят. Roadside bomb одни. Детский сад.
- Ну хорошо. Тем не менее надоели они все уже. Люди живут там (показывает неопределенно в сторону), ходят на работу, жизнь вон строют в нормальных странах, а мы тут разглогольствуем.
- А мне тут больше нравится. Там везде скучно (тоже показывает неопределенно в сторону). Приезжаю - и скучно. Вот скучно, и все. Люди скучные. Мещане сплошные. Как ты говоришь - ходят на работу. Так это же ужасно. Вот тут - жизнь. Жизнь и смерть! Человеческая трагедия! (Показывает кулак)
- А мне нравится ездить на работу на метро. Я люблю постоянность. А тут каждый день все новое.
- К взрывам можно привыкнуть. Вот я привык. И даже не замечаю. Ночью хоть минометный обстрел - ничто меня больше не будит! Хорошо тут спать стал.
- А мне нравится, когда все обычно. Люди должны жизнь в мирном обществе. Обостренные ощущения - а зачем это? Кто говорит, что именно эти ощущения - важные? А вот у меня есть приятель, который не стал тут циником в отличие от вас всех. Ходит, на все смотрит большими глазами, записывает в блокнот.
- Ну и дурак!
(дальше монолог на тему "Well now I can tell what the REAL problem in Afghanistan is.")

Теперь у меня есть 6 мобильных телефонов. Офисный афганский, свой афганский, свой казахстанский, свой британский и еще 2 запасных афганских, которые мне отдал коллега, который сегодня уехал в отпуск.

--

Еще на твиттере, толком не зная, что это и зачем, зафрендила Генерального секретаря НАТО Андерса Фог Расмуссена. Он меня зафрендил в ответ! (??!)

Офис, утро, тишина. Встаю в шесть, когда в саду темно. Небо уже предрассветное, расчирканное сетью пролетающих самолетов - кто в международный аэропорт, кто в Баграм, с разной глубиной реактивного гула в зависимости от типа машины (американский С-17 самый шумный). У дверей меня встречает конторский кот Мушак (он же Пешак). По утрам он всегда хочет пить, что наводит на мысль, и с жадностью накидывается на миску с водой, которую я ставлю возле четы невиданных растений в треснутых горшках.
В доме тишина, но где-то далеко воют сирены. Скрипит тормозами велосипедист, объезжая канаву возле наших ворот. Развевается на ветру только хвост его пыльного платка.

Вот кому надо было дать небольшую Нобелевскую премию:

I consider this peace to be of such consequence that it seems to me the connecting knot in the chain of confederations of Europe."

Но вместо этого ему дали "a jewel-set sword, a diamond-studded hatband and a ring pulled from his (King Charles I) royal finger".

Суматоха, связанная с взрывом у индийского посольства. Как всегда, взрыв утром (час пик), а я на вечерней смене. Будильник на 9, взрыв (с грохотом, гром и молния, трепещи, железный домик) - в 8.30. Встаю, бегу.

--

Обама. Только об этом и говорят. Когда на ленту вышла красная строка, я подумала: какая-то ошибка. Конец света. Потом подумала, что, наверное, кто-то в Осло заготовил на всякий случай молнию по Обаме и по ошибке выпустил. Оказалось, правда. Журналисты и околоновостные люди восприняли новость крайне негативно. Мол, не заслужил. Мол, культ личности. Мол, заявку подали сразу же после его избрания. Что, мол, товарищи, за обамамания? Я подумала: ну и ладно. Что мне с этого? Пускай. Послание такое: don't fuck it up man.

__

Два часа на скучнейшей оппозиционной конференции. Сидела, зевала, пыталась придать себе серьезный вид среди умных мужей (многие из которых тоже спали).

</a>

Отгул. Что означает немного. Что отгул, что нет - примерно одно и то же. В железном домике ночью дубак, днем - пыльная духота. Барахло покрыто слоем мелкого песка, которым дышит Кабул. Каждое утро я открываю окна и двери (то есть одно окно и одну дверь) в надежде обнаружить воздух, но ни духовения. Все стоит, как в бочке.

На рассвете хлопанье дверей и железных калиток; хриплым утренним голосом включается соседская мечеть; начинается ежеутренняя эскалация рабочих звуков, которые, как заводской гудок, моментально снимают все сентиментальные попытки "to sleep in on my day off".



Утренние споры охранников под моим окном (кружком, на лужайке, возле спутниковой тарелки, с прозрачными чашками чая в руках), визжание и свист старого генератора, который упрямо, с маниакальной жизненностью исполняет свой долг. Периодические попытки интрудеров зайти ко мне в комнату (украдкой, из чистого любытства, посмотреть, сплю ли я), низко пролетающие вертолеты, от которых дребезжит каждая молекула железного контейнера. Иногда появляются соседи - фотографы и телевизионщики, на пару дней, из Кандагара и Герата, с длинными историями и усталым видом, усталыми шутками.

К вопросу о французах.

Wielding NATO guns, Russians are back in Afghanistan
By Maria Golovnina
OVERLOOKING KABUL, Afghanistan, Oct 4 (Reuters) - Twenty years since the last Soviet soldier left Afghanistan, the Russians are back again. This time in NATO uniforms.
Crammed in the back of a French patrol vehicle rumbling down a dusty road, Alexei grins as he explains why he left his native Russia and came to fight in Afghanistan.
"My father was here in the 1980s," he says cheerfully as he recalls his childhood years at the height of the Soviet war in Afghanistan. "My father fought in Kandahar."
But why is he here? The answer is the French Foreign Legion, a unit of the French army largely consisting of foreign volunteers like Alexei who, clad in uniforms adorned with NATO insignia, fight around the world alongside the French.
About 800 legionnaires are stationed in Afghanistan as part of NATO efforts to contain the Taliban insurgency.
Because of the Soviet experience here, for many of the Russians who serve under the French flag alongside Brazilians, Chinese and Poles, history seems to be repeating itself in a twisted and confusing way.
Glancing over Kabul's hazy skyline from a hilltop observation outpost, the French tricolour stitched to his sleeve, Igor tosses out a cigarette butt as he launches into his Afghan war stories.
"It's strange being here," said Igor who like others, could not give his surname under the Legion's strict anonymity rules.
"For example, we once went to this village which was bombed by the Russians back then. All the elderly people there kind of said: 'We are waging jihad against the Russians'." He adds grimly: "So I was asked not to tell anyone I'm Russian."
While memories are still fresh among Afghans of Moscow's brutal occupation of their nation, working for NATO is also something that many Russians would not advertise at home.
As Moscow's relations with the West deteriorated in recent years, NATO has become somewhat of a bete noir for many Russians.
"My family back home doesn't know I am here," said Alexei. "They think I work as a computer programmer in France."

WAR
In Afghanistan, the Legion's melting pot of a crew is engaged in peacekeeping and other operations mainly in and around Kabul.
French flags flapping above machine guns, their convoys can often be seen ploughing through Kabul's chaotic streets past battered Afghan cars honking wildly, and women in burqas gliding silently by.
The Legion Etrangere, as it is known in French, was set up in the early 19th century, designed for foreign nationals wishing to serve under French command.
With a reputation for combat ferocity, its 7,500 legionnaires operate in Afghanistan, the Ivory Coast, and elsewhere. It does not hide its willingness to overlook its men's pasts.
Under its rules, everyone enters under a "declared identity" -- a phoney name and personal history designed to keep Legionnaires on a level footing regardless of their true past.
"This provision was initiated to benefit all those who join the Legion because they want to forget their past and 'turn over a new leaf'," states its official Web site.
One legionnaire, who asked not to be identified, told Reuters that his dead parents are supposed to be still alive and well, according to his assumed identity. "I try not to think about it," he said.
On a recent patrol near Kabul, the soldiers seemed at ease with each other, conversing in French accents of various shade.
Distant booms of mortar rounds resonating from a nearby army training ground, a unit consisting of Russians, Poles and Frenchmen inspected sites where the Taliban might be hiding.
"Rockets are often fired from here," said Eric, a bespectacled Frenchman from Champagne as he pointed at the sunparched hills enclosing the capital. "It's difficult to control this area. That is why we are doing these patrols."
The men do not talk about their past. When asked about it, they smile politely and shrug.
"Everyone here has a different story," said Alexei. "Some are here because of the money and some are here because of their past. Everyone has his own story."

Среди французских легионеров есть русские. Подходят, удивляются. Жмут руку. Кто из Воронежа, кто из Краснодара. Россией не интересуются, будто пытаются что-то забыть. Румяные, высокие, в натовской форме, с французским триколором на рукаве. Между собой вполголоса говорят по-русски, украдкой какие-то отдельные фразы. "Чего, покурим, что ли." "Леш, отойди, щас я тут проеду". Смотрят с высоты БТРа на местных жителей, дети машут руками, ничего не понимая, взрослые смотрят с каменным выражением лица, застыв. Еду и думаю: "Маразм!"



"И что, вас прямо выпускают в город? - спрашивает один, удивляясь. - Не боитесь? А мы тут торчим на базе. Да, Вань? Никуда нельзя. В день максимум четыре пива." Перемигиваются. Ну, думаю, четыре это не так-то мало. Кажется, правила обходят без проблем. Говорить о прошлом никто, разумеется, не хочет. "Мои не знают, что я тут, - сказал один. - Там на гражданке странные всякие правила. Легально, нелегально, никто не знает. Ты же знаешь. В России как все делается? Сначала можно, а потом не можно. Да и родня волноваться будет. Не говорю ничего и не пишу." Другой, поляк, сказал: "Ненавижу эту страну, пыль. Но нет другого выхода." Все говорят примерно одно и то же. Вооруженные до зубов, смеются над моими балетками, купленными в Астане во время парламентских выборов в августе 2007.

С холма на днях в полночь запустили что-то. Просвистело и упало. Проснулась, подумала, что салют, но вспомнила, что вряд ли, чай не свадебный сезон. Выхожу на крыльцо посмотреть. "Rocket! Rocket!" - говорит охранник соседнего здания. Он всю ночь сидит, скучает, курит, а тут такое интересное дело. "Did you see it?" - спрашиваю. "Yes! Yes! - горячо отвечает он и рукой показывает траекторию полета ракеты. - Бз-жжж! Бах!" Ничего не разрушили. Постояли, посмотрели на холм. В темноте ничего не видно. Мерцают какие-то огни, а так вообще мертвецкая какая-то тьма и ни единого звука, ни одной ночной птицы, ни одного автомобильного гудка. Как на другой планете. Удивительное сочетание монотонности и ожидания.

Будни, слухи, хаос, но тихо. В воскресенье вечером взрыв в пакистанском посольстве, потом оказалось, что в британском, потом оказалось, что вообще непонятно, где, потом оказалось, что вовсе не взрыв, а программа по уничтожению старой боевой техники в каком-то заброшенном здании. Через два часа еще взрыв, который я проигнорировала, решив, что кто-то на втором этаже хлопнул дверью. Выяснилось, что тоже уничтожали боеприпасы. На следующий день: военно-воздушные силы. Практически все летчики получили в свое время советское образование. Прихожу. У одного - старая общая тетрадь, мелко-мелко исписанная детским почерком, с какими-то схемами. Смотрю: "Схема захода на посадку".
- Что это?
- Тридцать лет назад сделал, - объясняет. - В Мазар-и-Шарифе у меня был русский инструктор.
Переворачивает страницы, показывает.
- Но русский я уже забыл. Плохо говорю. Может быть, вы нам переведете?
В американском симуляторе - ми-17 1968 года производства. Полетала. Вертолет рухнул при посадке. "How does it feel to be a Russian who just crashed a Soviet military helicopter in an US-made flight simulator in Afghanistan in 2009?"
На выезде из базы - звонок, опять взрыв. Поехали, посмотрели, все изъездили, ничего не нашли. Вчера: день с пехотинцами. Стояли на пригорке и смотрели, как внизу, в долине медленно и неуверенно разворачивается битва. Туда-сюда бегают, суматоха. Инструктор останавливает, машет рукой, орет, что все неправильно, нужно так-то и так-то. Не очень интересные военные учения. Зато на базе было настоящее мороженое и кофе из старбакса.

Пишу, смотрю в экран, тишина, пью кофе чашку за чашкой, никто меня не беспокоит. За окном - небольшой участок за взрывозащитной стеной. На стене - солнечные зайчики; качаются на ветру ветки, от ветра густой, летний шелест среди немногочисленных наших деревьев. Посмотрела, посмотрела и вспомнила с какой-то остротой нашу подмосковную дачу, как мы сидели в саду летними вечерами, пили чай и обсуждали с сознанием дела политику ельцинского времени, как все казалось безумно важным и многозначительным, и вот так же качались деревья, высокие сосны, общипанный шиповник, за рощей проносились электрички на Мытищи, лаяли с эхом собаки у соседей (жизнь которых обсуждалась и осуждалась с той же горячностью, что и очередной скандал в Москве), бормотало на кухне радио, которое никто никогда не выключал.

Непонятно: как взрослые и разумные люди, с их множеством жизненных линий и противоречивостью восприятия, при полном физическом здоровье и ясности ума находят в себе волю брать ружье и стрелять в таких же взрослых и разумных людей? Действительно ли они гордятся своей работой и, засыпая на койке, с радостью вспоминают удачные минуты послеобеденной битвы? Думают ли они о the war of necessity и о том, как они своими руками лепят историю, уничтожают зло, приносят надежду в разрушенные пыльные города, в которых мальчишки, спрятавшись за мешками с щебнем, раскрыв рот смотрят на проезжающие мимо БТРы?

Поеду через несколько дней на юг, посмотрю. Может быть, что-нибудь пойму?

"No, no," - сказали мне. - "Being too close to the story only makes you want to be like them."



На днях кому-то машинально сказала: "А вот когда вернусь домой в Алмату." Уже воспринимается как дом.

Купила:
1) 2 шелковых шарфа, с тяжелыми кисточками, один бежевый, другой цвета неземной цивилизации, не то черный, не то синий, не то зеленый. У обнищавших духом людей моего уклада нет слова, которое могло бы передать красоту этого невозможного цвета. "Hand made," - пояснил продавец.
2) 2 синих стакана из непонятного стекла.

Видела: ковер, похожий на эту картину Ротко:

Вот процитировала одно стихотворение, и сразу же на ум пришла следующая ассоциация:


Долгий путь пройден,
За далеким облаком.
Сяду отдохнуть.
(Мицуо Басё 1644-1694)

или

Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы...
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.
(М. Лермонтов 1814—1841)


Басё эгоистично говорит о себе, с какой-то раздражительностью почти. Лермонтов говорит непонятно с кем, но полон романтических предвкушений. Читал ли Лермонтов Басё? Он мог бы поучиться у него лаконичности и простоте, а суховатого Басё бы неплохо бы тоже разбавить лермонтовским радикализмом.

Вот в одной книжке:

"Their (jihadists') learning was overwhelmingly in scientific and technical disciplines, such as computer science, engineering and medicine, which in other religious traditions too seem to correlate with fundamentalist religious beliefs born of a desire to extrapolate knowledge from authority. Of course, this could also simply reflect the prestige of utilitarian disciplines in developing societies, although that would not explain why so many engineers and mathematicians are Christian fundamentalists." ("Blood Rage", Michael Burleigh, 2008/9, page 376)

Поставила на полях вопросительный знак.

Вечером ужинали в саду. Сначала не замечала, а потом заметила, что издалека, глухим эхом - минометный огонь, или по крайней мере то, как он в моем представлении должен звучать. Все тоже заметили, но вида не показывают. Обстрел продолжается - далеко, глухо, мелко, но вдруг - громко. Второй раз - б-бах! - снова громо. Тут остальные тоже заметили, выпрямились, стали смотреть на небо. Началась, как всегда, дискуссия на тему. "Это автомобили проезжают по кочкам, трясутся, бухают." - "Нет, точно говорю вам!" - "Нет, нет, это стройка!" - "Вдруг мы здесь сидим в саду, а весь город уже обстреляли!" Надо сказать, что к тому времени некоторые за столом уже выпили, немного, но достаточно, чтобы очень убежденно о чем-то говорить. "Мне тоже давно уже послышалось, но я тоже молчал, не хотел быть дураком," - честно признался кто-то. Посмеялись. Тут коллега наконец дозвонился в полицию. "Ага, ага," - кивает головой, низко склонясь над столом, быстро-быстро записывает цитаты. "Ну что, что!" - спрашивают его. "Действительно минометный огонь, - с широкой улыбкой объявляет он. - Какой-то минометный взвод проводит учения!" В общем, было о чем поговорить.

---

Сегодня в районе бывшего "Интерконта" застряли в пробке на 2 часа. Пыль, гвалт, видимости ноль, все крутится, вертится в пыльной темноте, машины гудят, полицейские орут. Стояли и стояли. Стояли и стояли. Обсудили все темы. Потом нам сказали, что план-перехват, ищут какого-то террориста с бомбой. "Хорошо, если найдут," - миролюбиво заметил водитель.

Сидели в саду, отмечали ид. Пролетают самолеты, воют сирены, легкий запах паленой резины. Пили пиво, говорили про Ваханский коридор. В бары не пускают (попробовали, не пустили, несмотря на попытку не понять фразу "show me your passport". В одно место все-таки пропустили, но отказались serve alcohol, принесли 1 пиво [для меня] и 3 колы. Ушли, хлопнув дверью.). Долго сидели на квартире, на кухне, курили, тесно сидя вокруг старого стола, говорили про 1990-е, кто как провел. Ну , кто как помнит 9/11. На стене - портрет Масуда. Поэтому, наверное, и вспомнили. Три часа ночи. Сна ни в одном глазу. У всех лихое настроение. Тикают настенные часы, жужжит генератор. Вдоль стены ходят какие-то люди, что-то возбужденно обсуждают.

Тут хорошо видно всем уже известный и почти родной блимп.